Главная Тесты Река времен державин история создания. Анализ стихотворения державина река времен в своем стремленьи. Тропы и образы

Река времен державин история создания. Анализ стихотворения державина река времен в своем стремленьи. Тропы и образы

Вы можете прослушать аудиозапись стихотворения "Река времен в своем стремленьи…". Текст читает Заслуженный артист России Александр Дмитриевич Фёдоров.

Мы подошли к последней странице творчества Державина. Уже глубоким стариком, за несколько недель до смерти, он написал свое последнее стихотворение. Оно короткое, всего в восемь строк:

Река времен в своем стремленьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей. А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы, То вечности жерлом пожрется И общей не уйдет судьбы!

Поэт уходил в Вечность. И смотрел в нее философски спокойно, печально и мудро. Никто не властен избежать могучего потока времени. Мы все, живущие на земле, объединены этим стремительно уносящим нас потоком. И все-таки, все-таки есть надежда, что остается нечто от каждого поколения людей, остается "чрез звуки лиры и трубы". Иначе нарушилась бы связь времен. А державинский символический образ "реки времен" не звучал бы с такой достоверной силой, не оставался бы надолго в нашей памяти.

Литература

Державин Г.Р. Сочинения с объяснительными примечаниями Я.К. Грота: В 9 т. СПб., 1864-1884.
Державин Г.Р. Стихотворения. Л., 1933.
Державин Г.Р. Стихотворения. Л., 1947.
Державин Г.Р. Сочинения. М., 1985.
Белинский В.Г. Сочинения Державина // Белинский В.Г. Собр. соч.: В 3 т. М., 1948. Т. 2.
Гуковский Г.А. Русская поэзия XVIII века. Л., 1927.
Западов В.А. Гаврила Романович Державин. М.; Л., 1965.
Серман И.З. Русская поэзия второй половины XVIII века. Державин // История русской поэзии: В 2 т. Л., 1968. Т. 1.
Западов А.В. Поэты XVIII века (М.В. Ломоносов, Г.Р. Державин). М., 1979.
Словарь литературоведческих терминов. М., 1974.
Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М., 1979-1980.
Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Читайте также другие темы главы VI:

Данное стихотворение замечательного поэта Гавриила Романовича Державина написано им в 1816 году 6 июля. Поэт написал стихотворение будучи на тот момент в своем имении в Новгородской губернии. Стихотворение с философским названием “Река времен” было не дописано, то, что представлено читателю-лишь несколько начальных строк.

Смерть порушила планы поэта и его творению не суждено было быть оконченным.

Не только название стихотворения относится к философской науке, но и его содержание. Гавриил Державин был достаточно многосторонней личностью, изначально приоритетом для него была карьера, но в конце концов он пришел к заключению, что именно творчество подарит ему память в умах людей. Следовательно, ближе к концу жизни Державин уделил больше внимания каким-то идеям, мыслям.

Стихотворение было написано в последствии некого раздумья, когда в силу возраста поэт осознал то, что было сокрыто перед ним в молодые годы. Именно это он и хотел вложить в свое творение. Пусть оно и не закончено, но в нем все равно осталась главная задумка и очень броские, цепляющие слова, которые

Невероятно подобраны.

Благодаря лексике стихотворения оно имеет всепоглощающий смысл, масштабный.

“Река времен в своем стремленье уносит все дела людей”-так начинается стихотворение Державина. В данной строчке читатель впервые сталкивается с идеей того, что для времени нет рамок, оно скоротечно и все, что делают люди, каким бы грандиозным это ни было, не имеет значения. Подчеркивает власть времени поэт с помощью точной связи нескольких слов. “Топит в пропасти забвенья народы, царства и царей” . Насколько мастерски подобраны слова: топит-броский глагол, придающий значение силы, пропасть забвенья – безысходность, ее громадность.

Насколько велико время и как жалко все перед ним, ведь оно “топит” целые народы, государства, все то, что кажется великим для людей.

Далее Державин говорит читателю о том, что если что-то и останется, то, что смогло пройти сквозь время “чрез звуки лиры и трубы”, то есть ставшее знаменитым, важным для людей, невероятным во времени, то вечность будет безжалостна. В вечности перемелится все и не уйдет от предназначенной, общей судьбы.

Данное стихотворение, хоть и является незаконченной работой, но явно исполнило мечту Гавриила Державина остаться в людской памяти. От замысла, передачи его, до лексики-все прекрасно в “Реке времени”. Самое главное, что можно понять для себя из стихотворения, так это то, что никто не способен и ничто не способно устоять перед вечностью, а время-ее душа, многое может унести в течении своей реки.

Анализ стихотворения Река времен в своем стремленьи по плану

(No Ratings Yet)

Анализ стихотворения Державина Река времен в своем стремленьи

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

Еще стихотворения:

Река времен. 20 июля 2016 года исполнилось ровно 200 лет с того дня, как в вечность ушел Гавриил Романович Державин

Текст: Арсений Замостьянов
Коллаж ГодЛитературы.РФ

Гавриила Романовича Державина мы вспоминаем чаще всего благодаря не слишком почтительным, хотя, безусловно, доброжелательным строкам Пушкина о старике, который в гроб сходя, благословил. Между тем до вошедшей в историю встречи с юным гением в Лицее в 1815 году 72-летний (на тот момент) поэт и государственный муж успел снискать себе прочную славу и восхищение — как современников, так и потомков.
Об этом «Году литературы» рассказывает Арсений Замостьянов — поэт, защитивший по творчеству Державина диссертацию и написавший о нем книгу ЖЗЛ, а с прошлого года — редактор-составитель выходящего в издательском доме «Народное образование» 10-томника Державина. Трудно поверить, но это первое многотомное собрание сочинений Державина с XIX века (его неплохо издавали в советские годы, но — однотомниками). Первые пять томов уже вышли, шестой том — в типографии.
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей…
Так начинается стихотворение, которое Гавриил Романович вывел на стоящей в его спальне грифельной доске за три дня до смерти. Написав восемь строк, поэт не успел его закончить. И это символично: «река времён» Гавриила Державина течет — в вечность.

В роли реки времен — конечно, Волхов. Лучшей кандидатуры не найти. Последняя река в жизни действительного тайного советника и многих орденов кавалера, отставного юстиц-министра Гаврилы Романовича Державина. Он родился на казанской земле, интересовался булгарскими и ордынскими древностями, но полюбил Север. Полюбил край, который резонно считается колыбелью русской государственности. Он поселился на новгородской земле, лучшие дни своей отставной жизни провёл на Званке — в усадьбе на берегу Волхова. Там и умер двести лет назад. По мнению перелистных календарей — знаменательная дата.

Сразу вспоминается 1937-й, 100-летие дуэли и гибели Пушкина, обернувшееся крупнейшим многосерийным литературным фестивалем. Приходилось слышать, что здесь имел место дьявольский замысел Сталина, который так ненавидел человечество, что праздновал дату убийства Пушкина. Ну, Сталин у нас, как известно, отвечает за всё. Но в этом случае он лишь воспользовался старинной традицией. Дата рождения наших далеких предков не интересовала. Они часто не могли с точностью назвать даже год собственного рождения. И не безвестные крестьяне, а такие аристократы, как, например, Суворовы. А смерть выдающегося человека — это всегда событие всенародного значения. Это запоминается. Это — действительно веха в истории. Поэтому и двадцать пять лет со дня смерти Державина, и пятьдесят лет в литературном мире не прошли бесследно.
Смерть Державина стала . Перед нами тот редкий случай, когда последнее стихотворение поэта известно всем посвящённым, хотя Гаврила Романович не был самоубийцей и умер в преклонном возрасте, в отставке, в собственной усадьбе:

Слуга был Марса я, Фемиды,
А ныне — отставной поэт…
В званском кабинете Державина висела знаменитая в те времена карта-таблица «Река времен, или Эмблематическое изображение всемирной истории от древнейших времен по конец осьмого надесять столетия» . Составил эту карту немецкий учёный Фредерик Страсс. Он схематически изобразил историю цивилизаций в виде речных потоков. Державин вглядывался в эту новинку — и предавался раздумьям…

Отставной тайный советник и в преклонном возрасте оставался поразительным поэтом.

История русской поэзии богата - три с половиной века бьёт родник. Но кто из шестидесятилетних и семидесятилетних поэтов сравнится с Державиным? А уж последнее его стихотворение - незавершённое, быть может, черновое - невозможно вычеркнуть из любой русской антологии.

Я стар — юн духом по грехам…

Река времён… Загадочное восьмистишие — возможно, начало задуманной Державиным пространной оды «На тленность». Хотя не всегда первые написанные строки становятся началом стихотворения. В поэзии Державина рассыпано немало оптимистических оценок собственной посмертной судьбы: «А я пиит — и не умру». Не без основания надеялся он остаться на земле и службой на благо правосудия. А тут вдруг впал в грусть, едва не доходящую до чёрного уныния. Легче всего предположить, что в следующих строфах поэт сформулировал бы антитезу унынию, обратился бы ко Всевышнему и утешился в молитве. Но ода называется «На тленность» — и одному Богу известно, куда завела бы Державина эта тема. Под старость он снова обратился к духовной лирике — и даже во дни войны с иноземными захватчиками работал над пространной одой «Христос». Русские полки воевали во Франции, загнанный Наполеон сражался из последних сил, бросая в бой мальчишек. Потом победители — монархи и дипломаты — решали будущее человечества в австрийской столице. Казалось бы, Державин должен был углубиться в плетения политических расчётов, а он писал:

Кто Ты? И как изобразить
Твоё величье и ничтожность,
Нетленье с тленьем согласить,
Слить с невозможностью возможность?
Ты Бог - но Ты страдал от мук!
Ты человек - но чужд был мести!
Ты смертен - но истнил скиптр смерти!
Ты вечен, - но Твой издше дух!
Получилась огромная богословская ода о Христе, взволнованное размышление о богочеловеке, написанное на пределе уходящих сил. И вот - река времен в своём стремленьи…
Этот поток пожирает всё - и дурное, и доброе. И Наполеона, и Суворова. Батыев и Маратов - и великомучеников. Вечная мельница - вроде тех, что можно встретить и в Званке, и в аракчеевском Грýзине.

Всё проходит, «всё вечности жерлом пожрётся» , но разве наши старания напрасны? Оптимисты и жизнелюбы под старость лет нередко впадают в мизантропию. Неужто и Державин?

Недописанный этюд — или всё-таки отточенная фреска? Державин скептически оценивал свои возможности в малой стихотворной форме. Эпиграммы, надписи — как силён был в этих лаконических жанрах Сумароков! Пожалуй, Державин недооценивал себя: «На птичку», надписи к портрету Ломоносова и на характер императора Павла — разве это не победы поэта?
И восемь строк ненаписанной оды «На тленность» составили загадочное, но законченное стихотворение. По большому счёту, продолжение не потребовалось. А утешительная антитеза пускай подразумевается, остаётся в подтексте.
Восемь строк — и ни одного случайного или сомнительного слова. «Звуки лиры и трубы» — неужто можно чётче и яснее определить поэзию Державина, вообще поэзию XVIII века? Труба — это гомеровская линия, героика. Лира — анакреонтика Державина и его философские размышления в стихах. Само понятие «Река времён» связано, как это часто бывало у Державина, со зримым предметом. В 1816 году эти восемь строк вышли в журнале «Сын Отечества». Первая публикация! Там появилось и краткое примечание: «За три дня до кончины своей, глядя на висевшую в кабинете его известную историческую карту “Река времен”, начал он стихотворение “На тленность” и успел написать первый куплет».
По какому маршруту старый стихотворец намеревался повести корабль философской оды?

Эта тайна никогда не раскроется. Поэт умер.

На грифельной доске осталось восемь строк — ни больше, ни меньше. И никакого утешения. «Всё вечности жерлом пожрётся» . И это — жизнелюбивый, полнокровный Державин. Даже не тёплый, а горячий в любом стихотворении, в любой реплике. Наверное, это к лучшему — стихотворение стало горше, крепче, в нём нет ни одного лишнего, случайного слова. Мы знаем эти восемь строк наизусть. А жизнеутверждающих строк у мурзы (Державин любил самого себя величать этим татарским титулом) и без того немало…
Может сложиться обманчивое впечатление: а что, если Державин на закате дней разочаровался, впал в уныние, столь несвойственное ему в зрелые годы? Так бывает с сильными людьми: теряя здоровье, они предаются панике, скисают. Но это не про Державина!

В старости, несмотря на недуги, он написал едва ли не лучшие стихи — да хотя бы эти последние восемь строк…

Он всегда жил новыми стихами, счастливыми минутами, когда ощущаешь власть над словом, когда дух захватывает от полёта — и вдохновение (назовём это так) не оставило его до конца.
После взятия Парижа Державин задумал написать похвальное слово императору Александру. Летом 1814-го он попросил племянницу — Прасковью Николаевну Львову вслух читать ему панегирики разным историческим деятелям. От некоторых его клонило в сон, а вот похвальное слово Марку Аврелию Антуана Тома понравилось старику. Но в конце концов Державин прервал чтения: «Я на своём веку написал много, теперь состарился. Моё литературное поприще закончено, теперь пускай молодые поют!» . Сохранилась в его архиве и такая запись:

«Тебе в наследие, Жуковской! Я ветху лиру отдаю; А я над бездной гроба скользкой Уж преклоня чело стою».

И всё-таки он писал даже в последнее лето — и как писал! А жизнь званская тянулась медлительно. Только бездетные старики так влюбляются в собачек, как Державин в свою Тайку. Всегда он носил её за пазухой, поглаживал… О тех днях мы знаем по запискам Прасковьи Львовой.

Уж преклоняя чело стою…

Однажды сырым вечером, за пасьянсом, ему стало дурно, он скрючился, принялся тереть себе грудь. Позвали доктора. Державин постанывал, даже кричал от боли. Но всё же уснул в кабинете, на диване. Проснувшись, повеселел. Его уговаривали ехать в Петербург, к докторам - старик только посмеивался. Снова начались шутки, карты, чтения Вольтера… Через несколько дней, 8 июля, за завтраком он объявил: «Слава Богу, мне стало легче». По комнате летали ручные птицы, забавлявшие его. От обеда пришлось отказаться: врачи рекомендовали воздержание в пище. Но на ужин он заказал уху - и съел три тарелки. Тут-то ему и сделалось дурно. Доктор прописал шалфею, Львова советовала напиться чаю с ромом. «Ох, тяжело! Ох, тошно. Господи, помоги мне, грешному… Не знал, что будет так тяжело. Так надо. Так надо. Господи, помоги…»
Поздним вечером боль притупилась. Он попросил у всех прощения за беспокойство: «Без меня бы спали давно». И дал слово Дарье на следующее утро отправиться в Петербург. И вдруг он немного приподнялся, глубоко вздохнул - и всё стихло. Доктор сконфуженно поглядел на Львову. Комната наполнилась женскими рыданиями. 8 июля — это по новому стилю как раз и есть 20-е.

На аспидной доске остались написанные мелом восемь строк - тех самых.
Тело его покрыли простой кисеёй - от мух. Сосед - Тырков - всё тараторил: «Нужно сказать государю. Государь так его любил, он непременно захочет проститься». Император и впрямь находился поблизости - в Грузине у Аракчеева, это соседнее поместье. Но нет… У гроба стояли сыновья Капниста и Львова, а внук Фелицы отсутствовал, да и не узнал он вовремя о смерти Державина. Прислуга в те дни перепилась - надо думать, от скорбных мыслей. 11 июля настало время последней службы. Вокруг гроба собрались священники. «Какое в нём было нетерпение делать добро!», - произнесла Прасковья Львова. Под погребальное пение гроб перенесли на лодку, и траурная процессия направилась к Хутынскому монастырю.

А я – пиит, и не умру…

Те буквы на аспидной доске давно стерлись — их, конечно, успели переписать, потому и появилось в наших хрестоматиях «последнее стихотворение Державина». Ведь наша поэтическая хрестоматия начинается вовсе не с Пушкина. В XVIII веке создана целая антология, которую поэты пушкинского Золотого века читали внимательно и неравнодушно.
Слабость поэзии XVIII века — в том, что, следуя установкам классицизма (да и сентиментализма!) поэты становятся предсказуемыми. Но Державин разбивал все каноны. Он — поэт, на редкость «неправильный» и пристрастный. Недаром Державин пресекал все попытки друзей отредактировать его могучее, но диковатое дарование. И державинская ода — это всегда смешение панегирика и сатиры, реальности и фантастики, восторга и самоиронии. Между прочим, именно за это его полюбила Екатерина. Ведь «Фелица» — никакая не торжественная ода, это просто умный и остроумный разговор на уровне поэтических образов. И это показалось императрице забавным — в отличие от поднадоевших высокопарных од Василия Петрова.
Потому и оказывался он необходимым то Баратынскому, то Случевскому, то Цветаевой, то Мандельштаму, то Бродскому. И этот список можно продолжать долго. Поэты всегда находили в грудах державинского косноязычия золотые самородки. И, когда пушкинская гармония поднадоедала, обращались к державинскому хаосу.
Хотя между Пушкиным и Державиным родственного гораздо больше, чем разобщающего. Без «Фелицы» с ее «забавным русским слогом», в котором ирония легко переплеталась с патетикой, вряд ли состоялся бы «Евгений Онегин».

Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.
Мой идеал теперь - хозяйка,
Мои желания - покой,
Да щей горшок, да сам большой. —

Это из «Онегина». И это явно подслушано у Державина. И на здоровье! А в «Полтаве» Пушкин не обошелся без ритмов и скрежета державинских батальных од — таких, как «На взятие Измаила».
В «Фелице» найден тот раскрепощённый тон, в котором ирония и самоирония становится важнее сатиры. При этом, например,

в жанре духовной лирики Державин остаётся непревзойдённым. Ведь он еще и на удивление разнообразен. Когда его бросало в религиозный жар — создавал чудесные формулы «Бога», гневно проповедовал во «Властителям и судиям».

При этом — владел «забавным русским слогом» и не гнушался низкими темами. Причем не держал их в чулане поэтической кухни. Порой высказывал главные мысли в самых «потешных» стихах!

А сколько крылатых выражений подарил он нам ещё до Крылова и Грибоедова. «Учиться никогда не поздно», «Отечества и дым нам сладок и приятен», «Где стол был яств, там гроб стоит», «Осёл останется ослом, хотя осыпь его звездами», «Умеренность есть лучший пир», «Чрезмерна похвала — насмешка!» или — вслушаемся! — «Жизнь есть небес мгновенный дар»…

Ну, и самое главное и всеми признанное — Державин первым в оставил психологический автопортрет. Подробно, весело, без потаенных комнат, показал свой быт. Не прятал собственных слабостей и пороков. И нашел в такой приземленной откровенности поэтическое очарование: «Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток» Ну, а подробные и роскошные державинские гастрономические описания памятны многим. Иногда их цитируют, не называя автора. Такую поэзию хочется сравнивать с живописью — и с отменной:

Шекснинска стерлядь золотая,
Каймак и борщ уже стоят;
В крафинах вина, пунш, блистая
То льдом, то искрами, манят;
С курильниц благовоньи льются,
Плоды среди корзин смеются,
Не смеют слуги и дохнуть,
Тебя стола вкруг ожидая;
Хозяйка статная, младая
Готова руку протянуть.

Не выдохся вкус этих обедов. Пожалуй, первым из русских поэтов он стал просто приятным и пользительным собеседником — острым, эмоциональным, к которому прислушиваешься, потому что он не кричит и не встает на ходули. Не случайно успех пришел к нему после публикации «Фелицы» в журнале «Собеседник».

Впрочем, и покричать, и поворожить Державин мог за милую душу. Но отличился от современников все-таки человечностью. Земное обаяние! Жизнелюбивая поэзия:

Словом: жёг любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек.

6 июля 1816 года в Званке, своем имении близ Новгорода, семидесятитрехлетний Гаврила Романович Державин записал эти строки на черной грифельной доске (его обычный черновик).

Восемь строк, за которыми, как утверждали родственники, по всей видимости, должны были следовать другие. Однако через день, 8 июля, "лег он в постелю, в половине второго часа, вздохнул сильнее обыкновенного, и с сим вздохом скончался "... Надпись на могильной плите увековечила "действительного тайного советника и разных орденов кавалера " (о поэте - ни слова)...

Грифельная же доска с черновиком последнего стихотворения была доставлена в Императорскую библиотеку по просьбе директора ее, А.Н. Оленина, и пятьдесят лет спустя академик Я.К. Грот, выдающийся исследователь творчества Державина, свидетельствовал: "Всякий может видеть (доску) на стене, в отделении русских книг; но от начертанных на ней строк почти ничего уже не осталось ".

Там же, в отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки СССР имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, можно видеть ее и сегодня, под стеклом в рамке из лакированного дерева. При хорошем освещении угадываются отдельные буквы, слова...

Однако "река времен" эти строки пока что не одолела. Скопированные на бумагу сразу же после смерти поэта, они были вскоре напечатаны в "Сыне Отечества", одном из самых известных литературных журналов.

С престарелым Державиным мы хорошо знакомы по пушкинскому рассказу о лицейском экзамене 8 января 1815 года: "Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно; глаза мутны; губы отвислы; портрет его, где представлен он в колпаке и халате, очень похож...", правда, "он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь ". В последний же раз Державин взялся за грифельную доску ровно через полтора года после того лицейского посещения, и мы можем легко вообразить, как он опять оживился, преобразился 6 июля 1816 года...

Пройдем же по последним державинским строчкам, наверное, еще не доведенным до полного совершенства, но, без сомнения, гениальным.

Заглавия нет. Но, по словам близких Державину людей, поэт собирался назвать стихи "На тленность".

"Река времен в своем стремленьи..."

С древних веков постоянно использовался образ "река жизни", "река времени"; в кабинете Державина висела своеобразная картина-таблица "Река времен, или Эмблематическое изображение всемирной истории".

Длинная полоса - "карта" истекших пяти тысяч лет; сверху вниз идут рукава бесконечной реки с названиями: "Египет", "Вавилон", "Греция"; затем почти все они сливаются в "Риме". Из "Рима" берут начало разные "европейские ручьи" - французский, английский, германский... рядом русский. У правого же края "карты" - самая прямая протока: достижения науки, литературы, искусства. Тут стоят имена Гомера и Ньютона, перечисляются крупнейшие открытия. У нижнего обреза карты, там, где 1800 год (а дальше время для издателя еще не протекло), последние имена и события культурного мира. Прививка оспы; Лавуазье; открытие Цереры (астероида); Державин...

Именно глядя на эту картину-таблицу, поэт складывал свои последние строки. И в то же время в них слышится эхо одного из ранних стихов, принесших тридцатисемилетнему поэту громкую славу:

"Глагол времен" - это бой часов, который в той же строке отдается эхом: "металла звон".

В последних стихах - иной, более величественный, спокойный образ, "река времен"; она не требует мгновенной рифмы и, не торопясь, движется "в" своем стремленьи"...

Через четырнадцать лет после кончины Державина Пушкин, арестованный в Болдине холерой, должен будет выполнить просьбу заезжего соседа, отставного подпоручика Дмитрия Алексеевича Остафьева,- написать что-либо в альбом. Отказать невозможно, тем более, что незадолго перед тем Остафьев получил автограф у дядюшки поэта, Василия Львовича; и Александр Сергеевич поступает так, как часто делал в подобных случаях: заносит в альбом стихотворение не свое, но уж особенно уместное среди холеры, склонной многих унести "в своем стремленьи". Не имея под рукой сочинений Державина, Пушкин писал по памяти и дважды ошибся, причём обе ошибки любопытны. О втором случае речь впереди, первую же строку хозяин Болдина записал: "Река времен в своем теченьи".

Пушкин с его тягой к простоте и точности предпочитает ясное и реалистическое "теченье" более абстрактному, туманному "стремленью". Когда молодой Пушкин произносил на память стихи Жуковского и притом забывал или невольно менял какое-либо слово, Жуковский понимал, что это место неудачно и его нужно переделать. Однако Державин - это Державин. По Пушкину лучше "теченье"; но Державин - поэт XVIII столетия, склонного к высокому, мерному слогу, и тут уместнее "стремленье". Тем более, что благодаря этому слову в первой строке три раза встречается рокочущее сочетание "ре ": ре ка вре мен... стре мленье... Это, конечно, неспроста, что выяснится дальше (хотя сразу скажем, что вряд ли Державин пересчитывал количество "ре " и сознательно конструировал подобные звукосочетания - так шел стих, интуиция подсказывала).

Расставаясь с первой строкой, заметим на прощание, что река соответствовала старинным понятиям о быстроте времени: правда, XVIII век к концу сильно заторопился, но все же не смог переменить того ощущения темпа событий, которое было привычно Державину с молодых тысяча семьсот пятидесятых, шестидесятых, семидесятых годов...

Река времен, а между тем в 1818 году все тот же молодой поэт, которого успел благословить, сходя в гроб, старик Державин, напишет (о другом поэте, Батюшкове):

Восхищенный стихами Пушкина, Вяземский писал Жуковскому: "В дыму столетий!" Это выражение - город. Я все отдал бы за него движимое и недвижимое. Какая бестия! Надобно нам посадить его в желтый дом: не то этот бешеный сорванец нас всех заест, нас и отцов наших. Знаешь ли, что Державин испугался бы "дыма столетий"? О прочих и говорить нечего ".

Нам сегодня, в конце XX века, восхищение Вяземского несколько странно: "дым столетий" и другие подобные определения быстро несущегося времени сделались довольно привычными, даже шаблонными. Однако почти всякий шаблон имеет, наверное, весьма благородное происхождение: когда-то был свежим образом, который от частого употребления несколько стерся... В начале же XIX века хорошо различали державинское представление о медленном, величественно текущем времени, которое невозможно сравнить с быстро рассеивающимся дымом (Державин "испугался бы"), и пушкинский взгляд на быстро, бешено, призрачно как дым несу щееся время, взгляд, тяготеющий уж не к XVIII. а скорее, к нашему, XX веку.

Река времен, дым столетий - две "концепции времени"...

Действительный тайный советник, бывший секретарь императрицы, губернатор, министр юстиции и многих российских орденов кавалер, Державин знал толк в царствах и царях. Кроме того, интересовался историей, хотя в его эпоху она была куда меньше и "уютнее", чем теперь.

Если бы спросить старика, чертившего знаки на грифельной доске, велико ли прошедшее, какова пропасть забвения, вечность "за плечами", поэт сказал бы приблизительно так, как записал в ту пору восемнадцатилетний Александр Горчаков, один из мальчиков, взиравших на Державина во время лицейского экзамена: "История - время цивилизованных дел человеческих, обнимающее последние пять тысяч лет ". Премудрый Бюффон незадолго до того исчислил, будто накаленному земному шару пришлось остывать восемьдесят тысяч лет...

Слова "миллион лет" еще не произносятся, Египетские иероглифы еще не прочтены (это удастся сделать через шесть лет после кончины Державина). Еще несколько десятилетий на земле никто ничего не будет знать о хеттах - великой многовековой цивилизации, сыгравшей немалую роль в предыстории нашей культуры. Индийская культура Мохенджо-Даро и Хараппы, древнешумерские города, крито-микенский мир и немало других, абсолютно неведомых Державину стран и эпох еще лежит в "пропасти забвенья", точную глубину которой непонятно, как измерить.

Но что цари и царства! Державин, хоть и придворный, хоть и министр, никогда не давал за них большой цены. В 1780-х годах он столь сильно переложил на современные стихи 81-й псалом, что "библейский текст" был строго запрещен цензурой:

Теперь, в 1816-ом, он по-новому повторял давно облюбованную мысль.

Здесь снова слышны те "раскаты", что уже звучали в первой строке; снова много "р ": чрез, лиры, трубы ...

Любопытно, что в том болдинском альбоме, куда были переписаны державинские стихи, Пушкин ошибся второй раз, написав: "чрез звуки лиры иль трубы". Согласно Пушкину выходило, что нечто остается благодаря поэзии (лира) или славе, исторической памяти (труба). Державин же, возможно, хотел сказать, что вообще если что-либо на свете остается, то благодаря только искусству, ведь лира и труба - инструменты музыкальные, подчиняющиеся только поэтам, сказителям, бардам.

Кажется, Пушкин ощутил тут известную неточность, расплывчатость державинского образа и невольно поправил или завел спор с умершим поэтом: в самом деле, что и благодаря чему остается на свете?

Страшный звуковой взрыв, подготовленный прежними "р " и "ре ", в первой и шестой строках... Жерлом пожрется - жер - жре : один корень - жрать, пожирать, жрец, жертва, жерло . Державин был великим мастером подобного стихового рыка; в стихотворении "Снегирь" (о смерти Суворова) есть строка: "Северны громы в гробе лежат" (впрочем, как тут не вспомнить, что в знаменитых, особенно по опере Чайковского, стихах "Если б милые девицы так могли летать, как птицы, и садились на сучках..." Державин нарочно не ввел ни одного "р ").

Осталось только сказать, что в последней строке последнего стихотворения - "И общей не уйдет судьбы" - "р " совсем исчезает, зато какие завывающие гласные: о-е-у-е ! Эхо, печальный гул, доносящийся из пропасти, из жерла Дантова ада; вспомним у Пушкина похожую звукопись: "Буря мглою небо кроет" (у-я-о-ю-ео-о-е ).

Если уж разговор зашел о звуках, нужно коснуться неясного до конца вопроса: как произносить последние слова пятой и седьмой строк, с е или ё : остае тся - пожрё тся или остае тся - пожре тся. По мнению некоторых филологов, ё в ту пору было менее употребительно.

Но полной уверенности нет - не слышим... Стихи обрываются.

Смысл их страшен и прост: та сила, что уносит в пропасть народы, царства и царей, не может на первых порах (века, тысячелетия) одолеть то, что создано лирой и трубой, и всетаки в конце концов жерло вечности поглотит и самое высшее создание человеческого духа. Пропасть забвения, жерло вечности... А меж тем за двадцать один год до того, в 1795 году, Гаврила Романович был настроен как будто иначе:

Державин последних стихов спорит с Державиным "Памятника"!

Читатель же этой статьи, возможно, ожидает полного нашего согласия не с семидесятитрех-, а пятидесятидвухлетним поэтом: все будут довольны и успокоятся, воскликнув по обычаю: "Рукописи не горят! " (Этот счастливый булгаковский образ теперь столь часто повторяется, что порою хочется поджечь иную рукопись: а вдруг и в самом деле не сгорит!)

Попробуем, однако, взглянуть на вещи без излишней предвзятости и спокойно разобрать два тезиса: "Времени полет не сокрушит..." и "Жерлом пожрется... " Державин жил в ту эпоху, когда делалось немало открытий, наводивших на мысль о "бренности и тленности". "Слово о полку Игореве" - чудесный аноним, всего на два десятилетия вынырнувший из "пропасти", чтобы затем, в смуте и пламени 1812 года, исчезнуть; впрочем, исчезнуть, оставшись; но неведомый автор в первых же строках представляет своего абсолютно неведомого предшественника, учителя: "Боянъ же, братие..."

Еще и еще великие творения - и рядом пустоты. Библия - но уж давно понято, что самые древние списки священной книги на много веков моложе первоначального текста, и сколько же пропало, отсеялось по дороге!.. Даже то, что остается потомкам, вдруг кажется случайным, эфемерным...

Мудрый Марк Аврелий явился новому времени всего в двух рукописных списках, причем один из них вскоре исчезает. Современник Александра Македонского Менандр, чье имя гремит в веках, чьи герои в древности были фигурами нарицательными, как в наше время Тартюф, Хлестаков... Менандр - драматург, корифей, основоположник так называемой новоаттической комедии, мастер... Сотня с лишним его пьес, десятки раз изданных и переизданных, занимала бы сегодня немалое место в любой библиотеке. Но только в 1905 году находят папирус с текстом (более или менее полным) пяти комедий. И уже в наше время обнаружена еще пьеса в Оксиринхе, самой знаменитой на свете помойке, куда сбрасывали ненужные вещи в птолемеевском Египте... Наконец, Тит Ливий, король древнеримских историков. Только 35 книг из 142, только 25 процентов его "Истории Рима от основания города" досталось нашему времени. Правда, слух был, что в библиотеке Ивана Грозного, унаследованной от византийских императоров, были все тома, но где та библиотека, где те книжки и свитки, которые, согласно авторитет:ному мнению академика М.Н. Тихомирова, возможно, разошлись из дворцового собрания в глухие монастыри? И что действительно видел "под Кремлем" некий подмастерье XVIII века, заоравший "Слово и дело!" и жестоко битый, так как книги, которые он якобы обнаружил, после не нашлись? Случайность.

Марк Блок, прекрасный французский историк, убитый фашистами, имел основание сомневаться в том, что мы в самом деле получаем от прошлого "главные вещи"; кто же поручится, что мы не судим, например, о литературе целой эпохи по сочинениям второстепенным, а о материальной культуре - по остаткам более или менее случайным?

Державин, можно сказать, пессимист: "А если что и остается..." Мы же, оптимисты, можем, кажется, сделать только одно почтительное возражение Гавриле Романовичу: река времени течет непросто, главный поток, конечно, из прошлого в будущее, но как ни сильно это течение, существует и некое "противотечение" - назад, к тому Вчера, что неотделимо от Сегодня и Завтра. Все это хорошо знал автор следующего после Державина "Памятника":

Пока на свете хоть один поэт, он по природе своей оживляет прошедшее,и как же ему не воскресить Пушкина, Державина!

Бессмертие, как бесконечность, имеет два направления.

Однако опять вернемся к нашему восьмистишию. Ведь сочинение не окончено, и мы даже можем предположить - что Державин собирался еще написать... Если река времен уносит народы, царства и царей, если даже звуки лиры и трубы пожрет вечность, то нужно создать маленький, уютный очаг в "пустынях времени", собрав вокруг него семью, друзей, радуясь немногому:

В этих стихах, сочиненных за несколько лет до кончины, Державин восхищается пением птиц, рожком пастуха, домашними разговорами, утренним кофе, игрой в лапту, охотой... Но напоследок в том же сочинении ("Евгению. Жизнь званская") вдруг возникают мотивы смерти и вечности: жизнь - миг, человек - прах, и, может быть, лишь Клия (Клио), муза истории, сохранит память о поэте, впрочем, скорее всего, лишь как эхо, дух в тех краях, где он жил:

"Труба" в этом четверостишии, конечно, предшественница "лиры и трубы" последних стихов.

6 июля 1816 Державин, скорее всего, хотел по-новому высказать уже сказанное о смерти как источнике особой тихой житейской радости. Хотел, но не успел или не захотел успеть...

Есть мастера, удивительно умеющие не оканчивать свои сочинения. Таков был, например. Пушкин, у которого много чудесных стихотворных и прозаических отрывков, то ли завершенных, то ли лукаво брошенных и сохраняющих прелесть полуотделанного камня, неоконченной статуи. Есть даже специальный термин - стиль non finita , когда мастер как бы выступает в соавторстве с несовершенным, когда отсутствие - гармоническое дополнение присутствия.

Однако бывают иные случаи. Иногда автор не оканчивает произведения оттого, что не успевает. И тогда его соавтор - смерть. Я видел картину одного художника, где были изображены борцы; художник умер, не успев только дорисовать им глаза, но от того работа стала много сильнее: мощные, сплетенные, безглазые фигуры и сверх того - сам факт смерти художника. Все это придавало изображению новый, особый смысл.

Если после кончины человека, как заметила А. А. Ахматова, все портреты его меняются, то, конечно, меняются и стихи. Стихи предсмертные - особенно. Гаврила Романович 6 июля 1816 года, можно сказать, выступил в соавторстве со смертью и вечностью. 8 июля смерть прошлась по восьмистишию "рукою мастера" и придала ему тот смысл, которого Державин не предполагал (а впрочем, кто знает, может быть, предчувствовал?). И что же?

Перечтем еще и еще раз последние стихи: казалось бы, ничего не может быть печальнее - смерть, пропасть забвенья, жерло пожирающее... Все это снова и снова возвращает нас к уже вспомянутому: "глагол времен! металла звон..." Приходит на память и Александр Блок:

Эти строки звучат по-державински, хотя Блок вряд ли о том думал: гроба, плиты - и та самая труба!

Важнейшее же слово - "торжественной". Надгробные строки торжественны. Последние стихи Державина, несомненно, тоже торжественны; кроме обычного сетования на скоротечность сущего, в них сокрыта тайна, торжественность.

Не смеем навязывать своего мнения, но заметим, что для автора этой статьи и нескольких опрошенных им друзей в последних строках Державина присутствует и какая-то странная радость, нет, точнее, не радость, но некий свет, приобщение к вечности.

В чем тут секрет? Может быть, так: гениальные стихи даже на самую печальную тему всегда заключают в себе и выход, "бессмертья, может быть, залог". Если на свете создаются такие стихи - не все потеряно. И Державин объясняет: все проходит, уносится, потирается, но если поэт, человек способен все это охватить, понять, то самим этим пониманием он уже как бы вечен, бессмертен. И не о том ли за тридцать два года до смертного часа уже сказал тогдашний Гаврила Романович Державин:

Вот какие мысли пришли при чтении тех стихов, которые при совершенно особенных обстоятельствах записал на грифельной доске великий поэт Гаврила Романович Державин 6 июля 1816 года.