Всем воевавшим подо Ржевом

живым и мертвым

посвящена эта повесть

К вечеру, как отстрелялся немец, пришло время заступить Сашке на ночной пост. У края рощи прилеплен был к ели редкий шалашик для отдыха, а рядом наложено лапнику густо, чтобы и посидеть, когда ноги занемеют, но наблюдать надо было безотрывно.

Сектор Сашкиного обзора не маленький: от подбитого танка, что чернеет на середке поля, и до Панова, деревеньки махонькой, разбитой вконец, но никак нашими не достигнутой. И плохо, что роща в этом месте обрывалась не сразу, а сползала вниз мелким подлеском да кустарником. А еще хуже метрах в ста поднимался взгорок с березняком, правда, не частым, но поле боя пригораживающим.

По всем военным правилам надо бы пост на тот взгорок и выдвинуть, но побоязничали - от роты далековато. Если немец перехватит, помощи не докличешься, потому и сделали здесь. Прогляд, правда, неважный, ночью каждый пень или куст фрицем оборачивается, зато на этом посту никто во сне замечен не был. Про другие того не скажешь, там подремливали.

Напарник, с которым на посту чередоваться, достался Сашке никудышный: то у него там колет, то в другом месте свербит. Нет, не симулянт, видно, и вправду недужный, да и ослабший от голодухи, ну и возраст сказывается. Сашка-то молодой, держится, а кто из запаса, в летах, тем тяжко.

Отправив его в шалаш отдыхать, Сашка закурил осторожно, чтоб немцы огонек не заметили, и стал думать, как ему свое дело ловчее и безопаснее сделать сейчас ли, пока не затемнело совсем и ракеты не очень по небу шаркают, или на рассвете?

Когда наступали они днями на Паново, приметил он у того взгорка мертвого немца, и больно хороши на нем были валенки. Тогда не до того было, а валенки аккуратные и, главное, сухие (немца-то зимой убило и лежал он на верховине, водой не примоченной). Валенки эти самому Сашке не нужны, но с ротным его приключилась беда еще на подходе, когда Волгу перемахивали. Попал тот в полынью и начерпал сапоги доверху. Стал снимать - ни в какую! Голенища узкие стянулись на морозе, и, кто только ротному ни помогал, ничего не вышло. А так идти - сразу ноги поморозишь. Спустились они в землянку, и там боец один предложил ротному валенки на сменку. Пришлось согласиться, голенища порезать по шву, чтоб сапоги стащить и произвести обмен. С тех пор в этих валенках ротный и плавает. Конечно, можно было ботинки с убитых подобрать, но ротный либо брезгует, либо не хочет в ботинках, а сапог на складе или нету, или просто недосуг с этим возиться.

Место, где фриц лежит, Сашка заприметил, даже ориентир у него есть: два пальца влево от березки, что на краю взгорка. Березу эту пока видно, может, сейчас и подобраться? Жизнь такая - откладывать ничего нельзя.

Когда напарник Сашкин откряхтелся в шалаше, накашлялся вдосыть и вроде заснул, Сашка курнул наскоро два разка для храбрости - что ни говори, а вылезать на поле, холодком обдувает - и, оттянув затвор автомата на боевой взвод, стал было спускаться с пригорка, но что-то его остановило... Бывает на передке такое, словно предчувствие, словно голос какой говорит: не делай этого. Так было с Сашкой зимой, когда окопчики снежные еще не растаяли. Сидел он в одном, сжался, вмерзся в ожидании утреннего обстрела, и вдруг... елочка, что перед окопчиком росла, упала на него, подрезанная пулей. И стало Сашке не по себе, махнул он из этого окопа в другой. А при обстреле в это самое место мина! Останься Сашка там, хоронить было б нечего.

Вот и сейчас расхотелось Сашке ползти к немцу, и все! Отложу-ка на утро, подумал он и начал взбираться обратно.

А ночь плыла над передовой, как обычно... Всплескивались ракеты в небо, рассыпались там голубоватым светом, а потом с шипом, уже погасшие, шли вниз к развороченной снарядами и минами земле... Порой небо прорезывалось трассирующими, порой тишину взрывали пулеметные очереди или отдаленная артиллерийская канонада... Как обычно... Привык уже Сашка к этому, обтерпелся и понял, что непохожа война на то, что представлялось им на Дальнем Востоке, когда катила она свои волны по России, а они, сидя в глубоком тылу, переживали, что идет война пока мимо них, и как бы не прошло совсем, и не совершить им тогда ничего геройского, о чем мечталось вечерами в теплой курилке.

Да, скоро два месяца минет... И, терпя ежечасно от немцев, не видел еще Сашка вблизи живого врага. Деревни, которые они брали, стояли будто мертвые, не видать в них было никакого движения. Только летели оттуда стаи противно воющих мин, шелестящих снарядов и тянулись нити трассирующих. Из живого видели они лишь танки, которые, контратакуя, перли на них, урча моторами и поливая их пулеметным огнем, а они метались на заснеженном тогда поле... Хорошо, наши сорокапятки затявкали, отогнали фрицев.

Сашка хоть и думал про все это, но глаз от поля не отрывал... Правда, немцы сейчас их не тревожили, отделывались утренними и вечерними минометными налетами, ну и снайперы постреливали, а так вроде наступать не собираются. Да и чего им тут, в этой болотной низинке? До сих пор вода из земли выжимается. Пока дороги не пообсохли, вряд ли попрет немец, а к тому времени сменить их должны. Сколько можно на передке находиться?

Часа через два пришел сержант с проверкой, угостил Сашку табачком. Посидели, покурили, побалакали о том о сем. Сержант все о выпивке мечтает разбаловался в разведке, там чаще подносили. А Сашкиной роте только после первого наступления богато досталось - граммов по триста. Не стали вычитать потери, по списочному составу выдали. Перед другими наступлениями тоже давали, но всего по сто - и не почувствуешь. Да не до водки сейчас... С хлебцем плохо. Навару никакого. Полкотелка жидни пшенки на двоих - и будь здоров. Распутица!

Когда сержант ушел, недолго и до конца Сашкиной смены. Вскоре разбудил он напарника, вывел его, сонного, на свое место, а сам в шалашик. На телогрейку шинелишку натянул, укрылся с головой и заснул...

Спали они тут без просыпу, но Сашка почему-то дважды ото сна уходил и один раз даже поднялся напарника проверить - ненадежный больно. Тот не спал, но носом клевал, и Сашка потрепал его немножко, встряхнул, потому как старший он на посту, но вернулся в шалаш какой-то неуспокоенный. С чего бы это? Подсасывало что-то. И был он даже рад, когда пришел конец его отдыху, когда на пост заступил, - на самого себя надежи-то больше.

Сочинение

Глубинным импульсом, послужившим написанию Вячеславом Кондратьевым рассказов и повестей о тяжелых военных буднях, стала его вера в то, что он обязан рассказать о войне, о своих товарищах, которые сложили голову в стоивших нашей стране больших жертв боях подо Ржевом. Писатель считал своим долгом донести горькую военную правду до читателей.
Повесть В. Кондратьева “Сашка” была сразу же замечена и литературной критикой, и читателями. Она заняла достойное место в ряду лучших литературных произведений о военном времени.
Какой мы видим войну в повести Вячеслава Кондратьева? Это редеющий в атаках и от постоянных немецких обстрелов батальон; разные его роты, в каждой из которых осталось по полтора десятка из первоначальных ста пятидесяти бойцов... Это три захваченные фашистами деревни - Панове, Усово, Овсянниково. Это овраг, маленькие рощицы и поле, за которым вражеская оборона, простреливаемая пулеметным и минометным огнем...
В центре повествования Кондратьева именно это овсянниковское поле, в воронках от мин, снарядов и бомб, с неубранными трупами, с валяющимися простреленными касками, с подбитым в одном из первых боев танком. Казалось бы, овсянниковское поле ничем не примечательно - обычное поле боя. Но для героев повести Кондратьева все главное в их жизни совершается именно здесь. И многие из них останутся здесь навсегда...
В. Кондратьев во всех деталях воспроизводит военный быт, что придает его повествованию особую реалистичность, делает читателя соучастником военных событий. Для людей, воюющих здесь, даже самая незначительная деталь навсегда врежется в память. Для бойцов овсянниковского поля содержанием жизни стали и шалаши, и мелкие окопчики, и последняя щепоть махры, и валенки, которые никак не высушить, и полкотелка жидкой пшенной каши в день на двоих. И пока солдат жив и цел, ему снова ходить в атаку, есть что придется, спать где придется... Из этого и складывалась жизнь солдата. Даже смерть была здесь привычной, и мало у кого оставалась надежда выбраться отсюда живым и неискалеченным.
Кому-то может показаться, что повествование Вячеслава Кондратьева содержит и несущественные подробности: дата, которой помечена пачка концентрата, лепешки из гнилой, раскисшей картошки. Но это все правда, та правда, которая помогает понять по-настоящему, чего стоила русскому народу Великая Отечественная война. Картина военного быта дополняется постоянным обращением В. Кондратьева к тылу. Война в тылу легла на плечи людей непосильной работой, слезами матерей, у которых сыновья на фронте, вдовьей долей солдаток.
В кровавом бою местного значения и в описании жизни тыла Вячеслав Кондратьев изобразил картину большой войны. Люди, показанные в повести, - самые обыкновенные. Но в их судьбах отражается судьба миллионов россиян во время тяжелейшей войны.
Кондратьев с большим мастерством передает напряженную жизнь военного времени. В любой момент приказ или пуля могли разлучить людей надолго, часто навсегда. Но за немногие дни и часы, а иногда в одном лишь поступке полностью проявлялся характер человека. Когда Сашка, сам раненый, перевязал тяжело раненного солдата из “папаш”, и добравшись до санвзвода, привел санитаров, он совершил этот поступок, ни минуты не раздумывая. Таков был зов его совести. Он сделал то, что считал само собой разумеющимся, не придавая этому большого значения.
Но тот раненый солдат, которому Сашка спас жизнь, наверняка никогда его не забудет. И пусть он не знает даже имени своего спасителя - он знает гораздо большее: это благородный человек, сострадающий такому же, как он сам, бойцу.
Против нас была очень сильная армия - хорошо вооруженная, уверенная в своей непобедимости. Армия, отличавшаяся необычайной жестокостью и бесчеловечностью, у которой не было никаких нравственных преград в обращении с противником. А как же обращалась с противником наша армия? Сашка, что бы там ни было, не сможет расправиться с безоружным. Для него это означает утрату чувства собственного достоинства, нравственного превосходства над фашистами. Когда у Сашки спрашивают, как он решился не выполнить приказ - не стал расстреливать пленного, разве не понимал, чем ему это грозило, он отвечает просто: “Люди же мы, а не фашисты”. И простые его слова наполнены глубоким смыслом.
Несмотря на то, что война изображена Вячеславом Кондратьевым в жутких подробностях - грязь, кровь, трупы, повесть “Сашка” проникнута верой в торжество человечности.

Сашка

«Сашка влетел в рощу, крича „немцы! немцы!“, чтоб упредить своих». Ротный велел отойти за овраг, там залечь и ни шагу назад. Немцы к тому времени неожиданно замолкли. И рота, занявшая оборону, тоже притихла в ожидании, что вот-вот пойдёт настоящий бой. Вместо этого молодой и какой-то торжествующий голос стал их морочить: «Товарищи! В районах, освобождённых немецкими войсками, начинается посевная. Вас ждёт свобода и работа. Бросайте оружие, закурим сигареты...»

Ротный через несколько минут разгадал их игру: это была разведка. И тут же дал приказ «вперёд!».

Сашка хоть и впервые за два месяца, что воевал, столкнулся так близко с немцем, но страха почему-то не ощущал, а только злость и какой-то охотничий раж.

И такое везение: в первом же бою, дуриком, взял «языка». Немец был молодой и курносый. Ротный побалакал с ним по-немецки и велел Сашке вести его в штаб. Оказывается, фриц ничего важного ротному не сказал. А главное, перехитрили нас немцы: пока наши бойцы слушали немецкую болтовню, немцы уходили, взяв у нас пленного.

В штабе батальона никого из командиров не было - всех вызвали в штаб бригады. А к комбату идти Сашке не посоветовали, сказав: «Убило вчера Катеньку нашу. Когда хоронили, страшно на комбата глядеть было - почернел весь...»

Решил Сашка все же идти к комбату. Тот Сашке с ординарцем велел выйти. Слышался из блиндажа только комбатов голос, а немца словно и не было. Молчит, зараза! А потом комбат вызвал к себе и приказал: немца - в расход. У Сашки потемнело в глазах. Ведь он же листовку показывал, где написано, что пленным обеспечена жизнь и возвращение на родину после войны! И ещё - не представлял, как будет убивать кого-то.

Сашкины возражения ещё больше вывели из себя комбата. Разговаривая с Сашкой, он уж руку недвусмысленно на ручку ТТ положил. Приказ велел выполнить, о выполнении доложить. А ординарец Толик должен был за исполнением проследить. Но Сашка не мог убить безоружного. Не мог, и все!

В общем, договорились с Толиком, что отдаст он ему часы с немца, но сейчас чтоб ушёл. А Сашка решил все же немца вести в штаб бригады. Далеко это и опасно - могут и дезертиром посчитать. Но пошли...

И тут, в поле, догнал Сашку с фрицем комбат. Остановился, закурил... Только минуты перед атакой были для Сашки такими же страшными. Взгляд капитана встретил прямо - ну, стреляй, а прав все равно я... А тот глядел сурово, но без злобы. Докурил и, уже уходя, бросил: «Немца отвести в штаб бригады. Я отменяю свой приказ».

Сашка и ещё двое раненых из ходячих не получили на дорогу продуктов. Только продаттестаты, отоварить которые можно будет лишь в Бабине, в двадцати верстах отсюда. Ближе к вечеру Сашка и его попутчик Жора поняли: до Бабина сегодня не добраться.

Хозяйка, к которой постучались, ночевать пустила, но покормить, сказала, нечем. Да и сами, пока шли, видели: деревни в запустении. Ни скота не видно, ни лошадей, а о технике и говорить нечего. Туго будет колхозникам весновать.

Утром, проснувшись рано, задерживаться не стали. А в Бабине узнали у лейтенанта, тоже раненного в руку, что продпункт здесь был зимой. А сейчас - перевели неизвестно куда. А они сутки нежрамши! Лейтенант Володя тоже с ними пошёл.

В ближайшей деревне кинулись просить еды. Дед ни дать, ни продать продукты не согласился, но посоветовал: на поле накопать картохи, что с осени осталась, и нажарить лепёх. Сковороду и соль дед выделил. И то, что казалось несъедобной гнилью, шло сейчас в горло за милую душу.

Когда мимо картофельных полей проходили, видели, как копошатся там другие калечные, дымят кострами. Не одни они, значит, так кормятся.

Сашка с Володей присели перекурить, а Жора вперёд ушёл. И вскоре грохнул впереди взрыв. Откуда? До фронта далеко... Бросились бегом по дороге. Жора лежал шагах в десяти, уже мёртвый: видно, за подснежником свернул с дороги...

К середине дня доплелись до эвакогоспиталя. Зарегистрировали их, в баню направили. Там бы и остаться, но Володька рвался в Москву - с матерью повидаться. Решил и Сашка смотаться домой, от Москвы недалеко.

По пути в селе накормили: не было оно под немцем. Но шли все равно тяжело: ведь сто вёрст оттопали, да раненые, да на таком харче.

Ужинали уже в следующем госпитале. Когда ужин принесли - матерок пошёл по нарам. Две ложки каши! За эту надоевшую пшёнку крупно повздорил Володька с начальством, да так, что жалоба на него попала к особисту. Только Сашка взял вину на себя. Что солдату? Дальше передовой не пошлют, а туда возвращаться все равно. Только посоветовал особист Сашке сматываться побыстрее. А Володьку врачи не отпустили.

Рассказ «Сашка» Кондратьева, написанный в 1979 году, во многом является автобиографичным произведением. В его основу легли воспоминания писателя, который воевал в стрелковой бригаде и лично принимал участие в ожесточенных боях под Ржевом.

Главные герои

Сашка – рядовой боец, честный, отважный парень, всегда готовый прийти на помощь.

Другие персонажи

Ротный командир – непосредственный начальник Сашки, ответственный и справедливый.

Зина – медсестра из санроты, ветреная девушка, в которую влюбился Сашка.

Владимир (Володька) – лейтенант, умный толковый, но неуравновешенный молодой человек.

Жора – раненый попутчик Сашки.

Глава 1

После завершения перестрелки с немцами пришло « время заступить Сашке на ночной пост ». Он уже два месяца находился на передовой, но до сих пор ему не удалось увидеть « вблизи живого врага ». Напарник, с которым Сашка должен чередоваться, достался ему совсем никудышный – « ослабший от голодухи, ну и возраст сказывается ». И даже во время своего законного отдыха ему пришлось проверять напарника, который « не спал, но носом клевал ».

После обстрела Сашка заприметил труп фрица, и решил снять с него обувь, чтобы отдать ротному командиру, замочившему ноги в полынье. Ради себя он бы так ни за что не рисковал, « но ротного жалко ». Сашка дополз до мертвого немца, и с большим трудом стянул с него теплые валенки.

Только Сашка решил было закурить, как увидел, как « из-за взгорка поднимался громадный немец ». За ним последовали и другие, которые, словно серые тени, растворялись в лесу. Поначалу Сашка думал, что « не выдержит он сейчас, поднимется, заорет » и бросится наутек, но вскоре успокоился, взял себя в руки и отправился докладывать ротному об увиденном. Тот приказал всем залечь за овраг и ни в коем случае не подниматься в полный рост.

Сашка впервые в жизни « столкнулся так близко с немцами, страха он почему-то не ощущал ». Заметив удаляющуюся фигуру немца, он бросился вслед за ним и повалил на землю. Вскоре ему на помощь подоспел ротный, который приказал вести пленного немца в штаб.

По дороге пленник принялся уверять Сашку, что он не фашист, а самый обычный солдат, но парень совсем не обращал на него внимания. По дороге он решил немного передохнуть. Противники сели и закурили. В этот момент Сашка пожалел, что совсем не знает немецкого языка – « поговорил бы …».

В штабе начальника не оказалось на месте, и Сашку с пленным направили к комбату. После убитой в перестрелке подруги тот был совершенно не в духе, и тотчас приказал расстрелять молодого немца.

От этой новости « у Сашки потемнело в глазах и поплыло все вокруг », ведь по дороге он, как смог, объяснил немцу, что ему сохранят жизнь. С трудом сдерживая волнение, он объяснил комбату, что слово дал пленнику, и не может его нарушить. Только в последний момент комбат изменил свое решение, и приказал вести немца в штаб бригады.

Глава 2

Когда Сашка набирал в котелок воду из ручья, он неожиданно почувствовал раскаленную боль в руке, и понял, что его ранили. Увидев кровь, он « испугался, что уйдет она из него вся без перевязки ». Собравшись с силами, Сашка, как мог, перевязал руку, и добрался до своей роты. Он сдал ротному автомат, простился с товарищами, и отправился в тыл.

Дорога эта была невероятно опасной: она регулярно обстреливалась, и большим везением было пройти ее благополучно. « Долго набирался Сашка духу » перед тем, как двинуться в путь, но делать нечего – нужно идти.

Как и все его товарищи по оружию, Сашка был невероятно грязным, заросшим, оборванным. По дороге он принялся мечтать о ом, как впервые за два месяца помоется горячей водой с мылом, наденет чистую одежду… Но вовремя себя приструнил – « ничего загадывать пока нельзя, слишком ненадежно » его положение.

Присел было Сашка передохнуть немного, « но стон где-то совсем рядом встрепенул » его. Неподалеку от себя он заметил раненого в грудь бойца. Он быстро понял, что рана смертельная, но все же пообещал привести санитаров. Сашке удалось отыскать военную часть и дать санитарам координаты раненого солдата – совесть его была чиста.

Сашка продолжил свой путь, и теперь « разрешил себе теперь подумать о Зине, сестренке из санроты ». Эти мысли были удивительно приятными – Сашка возлагал большие надежды на свидание с девушкой, с которой познакомился во время одной из бомбежек.

Когда же Сашка, наконец, добрался до приемного пункта для раненых, Зина встретила его на удивление холодно. Во время осмотра и перевязки Сашка не сразу понял, что старший лейтенант заподозрил его в том, что он сам себя ранил в руку. От страшной обиды у него « из ран хлынула кровь, в глазах потемнело ». Его успокоили и отвели в палату, где быстро забылся крепким сном.

Зина призналась Саше, что старший лейтенант ухаживает за ней « по-хорошему, без глупостей », и между ними – любовь.

Глава 3

Сашка выписался, а вместе с ним « еще двое раненых из ходячих » – рядовой Жора и лейтенант Володя. Им предстояла долгая дорога до деревушки Бабино, где они могли бы обменять свои продаттестаты на продукты.

Пройдя двенадцать верст, « обессилели они окончательно ». Всю дорогу они, утомленные и голодные, мечтали только о том, как их сытно накормят – эта мысль помогала бойцам двигаться вперед.

Они очень обрадовались, когда « за пригорком и деревуха показалась, домов в несколько ». Солдат пустили переночевать, но вот накормить их хозяева не смогли – самим есть нечего.

Вскоре бойцы узнали, что в Бабине продпункта уже давно нет. Чтобы не умереть с голода по пути в эвакогоспиталь, приятели вынуждены скитаться по деревням и просить еду у местных жителей.

С трудом добравшись до эвакогоспиталя, они были вынуждены ждать еще полдня до ужина, чтобы их накормили – никому не было дела, что их продаттестат уже « десять дней не использованный ».

После врачебного осмотра и перевязки выяснилось, что наиболее тяжелое ранение у лейтенанта Володьки, и доктор настоятельно порекомендовал ему неделю остаться в госпитале, но тот хотел как можно скорее добраться к матери в Москву.

Друзья вновь собираются в дорогу, но путь до столицы неблизкий, и они вынуждены сделать передышку в госпитале. Во время ужина раненые бойцы стали жаловаться на откровенно скудную кормежку. Володька не побоялся, и прямо высказала в глаза майору свое мнение, но тот лишь принялся « про временные трудности говорить ».

В этот момент мимо головы майора пролетела тарелка с кашей, « и о противоположную стенку разбилась вдребезги со звоном » – это импульсивный Володька не выдержал. Сашка быстро сообразил, что за такой поступок его могут разжаловать и отправить под трибунал, а потому взял вину на себя.

Сашке повезло, и дело быстро замяли, а его попросили покинуть госпиталь. Прощание друзей было тяжелым – каждый понимал, что идет война, и вряд ли судьба подарит им еще встречу.

Оказавшись в Москве, Сашка был удивлен, увидев людей не в грязных гимнастерках с автоматами на перевес, а в повседневной гражданской одежде. Они показались ему « будто из мира совсем другого, для него почти забытого, а теперь каким-то чудом вернувшегося ». На миг ему даже почудилось, что и войны никакой нет, и никогда не было. И именно в этот момент он осознал, насколько важным было его дело там, на фронте…

Заключение

Сашка стал собирательным образом, в его лице Вячеслав Кондратьев изобразил тысячи молодых ребят, столкнувшихся со всеми ужасами военного лихолетья. Несмотря на все тяжелые испытания, Сашке удалось сохранить в себе сострадание и любовь к ближнему, не очерстветь душой.

После ознакомления с кратким пересказом «Сашка» рекомендуем прочесть рассказ Кондратьева полностью.

Тест по рассказу

Проверьте запоминание краткого содержания тестом:

Рейтинг пересказа

Средняя оценка: 4.5 . Всего получено оценок: 948.

В декабре 1941 г. после подачи соответствующего рапорта отправлен в действующую армию.

Позже В. Кондратьев рассказывал: «Первый бой потряс меня своей неподготовленностью и полным пренебрежением жизнью солдат. Мы пошли наступать без единого артиллерийского выстрела, лишь в середине боя нам на подмогу вышли два танка. Наступление захлебнулось, и полбатальона мы оставили на поле.

И тут я понял, что война ведётся и, видимо, будет вестись с той же жестокостью по отношению к своим, с какой велась и коллективизация, и борьба с «врагами народа», что Сталин, не жалея людей в мирное время, не будет тем более жалеть их на войне».

С февраля 1942 г. Вячеслав Кондратьев находится подо Ржевом, где бои были особенно тяжелы, а наши потери особенно многочисленны. Там был тяжело ранен. После второго ранения в 1943 году он провёл полгода в госпитале и был демобилизован по инвалидности. Младший лейтенант Вячеслав Кондратьев имеет боевые награды.

После войны работал художником, окончил Полиграфический институт (факультет художественного оформления печатной продукции).

Пережитое на фронте заставило Кондратьева через много лет после войны взяться за перо: «Я начал жить, – рассказывал писатель, – какой-то странной, двойной жизнью: одной – в реальности, другой – в прошлом, в войне. Ночами приходили ко мне ребята моего взвода, крутили мы самокрутки, поглядывали на небо, на котором висел «костыль», гадали, прилетят ли после него самолёты на бомбёжку, а я просыпался только тогда, когда чёрная точка, отделившаяся от фюзеляжа, летела прямо на меня, всё увеличиваясь в размерах, и я с безнадежностью думал: это моя бомба... Начал я разыскивать тогда своих ржевских однополчан – мне до зарезу нужен был кто-нибудь из них, – но никого не нашёл, и пала мысль, что, может, только я один и уцелел, а раз так, то тем более должен рассказать я обо всём. В общем, схватила меня война за горло и не отпускала. И наступил момент, когда я уже просто не мог не начать писать».

Писал с начала 1950-х, но впервые опубликовался только в возрасте 49 лет. Первую повесть – «Сашка» – опубликовал в феврале 1979 года в журнале «Дружба народов». В 1980 году в журнале «Знамя» были напечатаны рассказ «День Победы в Чернове», повести «Борькины пути-дороги» и «Отпуск по ранению».

Повесть Вячеслава Кондратьева «Сашка» посвящена всем воевавшим подо Ржевом живым и мёртвым. Это одно из тех произведений, в которых предстаёт перед нами повседневная военная действительность. Место действия – небольшая пядь нашей земли, время – первые месяцы войны, герои – рядовые бойцы.

«Сашка» – так называется повесть, так зовут главного героя. В. Кондратьев не называет героя по фамилии, он остаётся для нас до конца повествования просто Сашкой. Это один из сотен тысяч рядовых солдат. Кульминацией повести является эпизод ранения Сашки. Два месяца на передовой, затем дорога в тыл и, как логическое завершение, – прибытие героя в Москву. Именно здесь, на последней странице повести, раскрывается главная мысль произведения.

Цитата из повести «Сашка» Вячеслава Кондратьева:

«…Постоял он на перроне, огляделся – неужто Москва, столица Родины! Думал ли он, гадал там, под ржевскими теми деревнями, пред полем тем ржавым, по которому и бегал, и ползал, на котором помирал не раз, думал ли, гадал, что живым останется и что Москву видит?

Прямо диво случилось, и не верится, наяву ли?

И это ощущение чуда не покидало Сашку, пока шёл к трамвайному кругу, обгоняемый спешащими на работу людьми, людьми самыми обыкновенными, только не для Сашки, потому как были они в гражданском – кто в пиджаках, кто в куртках, кто в плащиках, – и в руках у них не оружие, а у кого портфели, у кого свёртки, и у каждого почти утренняя газета из кармана торчит.

Ну, а о женщинах и девушках и говорить не приходится – стучат каблучками туфелек, кто в юбке и кофточке, кто в платьице пёстром, и кажутся они Сашке нарядными, праздничными, будто из мира совсем другого, для него почти забытого, а теперь каким-то чудом вернувшегося.

И странно ему всё это, и чудно – словно и войны нет никакой!

Словно не бушует, не обливается кровью всего в двухстах верстах отсюдова горящий, задымленный, в грохоте и в тяготе фронт...

И он подтянулся, выпрямил грудь, зашагал увереннее, не стесняясь уже своего небритого лица, своей оборванной, обожжённой телогрейки, своей ушанки простреленной с торчащими клоками ваты, своих разбитых ботинок и заляпанных грязью обмоток и даже «катюши» своей первобытной, которую вынул сейчас, чтобы выбить искру и прижечь самокрутку…».